koncheev (koncheev) wrote,
koncheev
koncheev

Categories:

О РОМАНЕ ВИКТОРА ПЕЛЕВИНА «НЕПОБЕДИМОЕ СОЛНЦЕ» АЛЕКСАНДР КОНЧЕЕВ



С каждым годом Виктор Олегович Пелевин пишет всё лучше и лучше. Ну, или, может, все время отлично.

 Роман «Непобедимое Солнце» мне очень понравился. Решил немного о нем написать. Роман вышел довольно давно (жду следущий), поэтому особо спойлерить не боюсь. Да, и, поскольку мои мысли выражены довольно хаотично, думаю, тот, кто роман не прочел, мало что поймет.

Как часто у Пелевина, все самое главное и важное говорится между строк.

Саша Орлова ― главное действующее лицо романа «Непобедимое Солнце», отнюдь не самое несчастное существо на этом свете. Наоборот. Она довольно молода (30 лет), красива, сексапильна, умна, умеет зарабатывать и имеет очень богатого папу, который ее очень (судя по всему) любит и уважает.
И, вот, такой прекрасной девушке довелось почти «случайно» решить судьбу мира, а, может, и всего бытия. Странно было бы, если бы она ее решила как-нибудь иначе, чем так, как она ее решила. Стоя перед выбором, остаться нашему миру (а, может, и всему бытию) существовать или не существовать, она почти не колебалась. Мир остался существовать. Правда, после некоторой перезагрузки, которая, судя по всему, на него существенно не повлияла.

На самом деле, конечно, решение приняла на Саша Орлова, а какие-то запредельные, могущественные и непостижимые для человеческого разума силы. Во всяком случае, они приняли экстраординарные меры, и жизнь мира была спасена.
Из контекста романа ясно, что, собственно, такое радикальное вмешательство действительно требовалось, еще чуть-чуть, и цель великих людей и великих подвижников была бы достигнута! И, собственно, нет никакой гарантии, что в некоем отдаленном или не очень будущем, наша вселенная (а, может, и всё бытие) не будет окончено. (Я-то сам думаю, что это произойдет довольно скоро.)

Художественно роман великолепен. Мне он очень понравился. Я почитал в Википедии о тех римских императорах, которые действовуют в романе. Было интересно. Но у Пелевина еще интереснее. Хотя и довольно печально.
Уже тогда судьба мира висела на волоске. Император Элагабал знал, что его танец может завершить историю, но предчувствовал, что нечто ему сможет помешать, и он погибнет. Так и произошло. Напрасно ессеи (представители крутой иудейской секты) просили его особо постараться. Он и сам, вроде, хотел, но не вышло. Тут Пелевин специально вносит путаницу. Жена Элагабала, тайная христианка, должна бы была быть на стороне Элагабала и ессев (христианство ведь учение, собственно, о том, что люди и мир существуют из-за греха, собственно, из-за ошибки Бога, жизнь людей — состояние ужасное и безбожное, но, приняв душой учение Христа, можно навеки обрести Царство Божие). Она же почему-то стала молиться на какое-то перекрещение потолочных балок, напоминающее крест, о том, чтобы, как я понял, дьявол еще 1000 лет царствовал на земле. Ну, по искренней молитве это и произошло. Честно говоря, не очень убедительная версия. У Бога и без всяких молений, видимо, достаточно поводов продолжать длить бытие этого мира.

Элагабал воплотился в наше время в великолепной красавице Наоми. Я был уверен, что у нее все получится. Но тут черт принес (и, скорее всего, это можно понимать буквально) каких-то отмороженных шахидов, они убили Наоми, от большого ума выпалили из гранатомета по Черному Камню, расколов его, а себя подорвали (хоть что-то сделали хорошее).
Короче Саша осталась одна, ну, и поступила так, как ей душа подсказала. Ну, а что душа может подсказать красивой, молодой почти натуральной блондинке? Она потом сама сказала, прошу не удивляться, вы теперь живете в мире, созданном блондинкой.
В общем, до романа «Непобедимое Солнце» мы жили в мире, созданном Котовским, спасающим Россию в Париже при помощи кокаина, а теперь в мире, созданном Сашей Орловой. Собственно, совсем неплохой мир. Наоми теперь жива, Фрэнк тоже. Наверное, теперь он и не слышал о Каракалле. Шива тоже, надо думать, доволен. Не зря Саша встретила аватара Шивы, Ганса-Фридриха, в самом конце романа.
В самом начале романа, Саша у подножья священной горы Аруначалы познакомилась с приятным старичком, немцем Гансом-Фридрихом, который ей сказал кое-что важное. Такое важное, что Саша увидела в горах танцующего Шиву и попросила его открыть ей тайну тайн о том, что такое мир и жизнь. Ну, а дальше всё случилось так, чтобы просьба ее исполнилась. Что сказать? Повезло.
По всем понятиям (изложенным в умных книгах) этот старичок и был сам Шива, который в священных местах иногда является чистым душой людям. А Саша, конечно, очень чистая и милая девушка.

На этом я хотел закончить. Но тут я вспомнил, что начал свой текст заманивающей фразой: «Как часто у Пелевина, все самое главное и важное говорится между строк».
Это и действительно так. Но иногда он говорит и довольно прямо. Хотя… Кто знает?
В общем, я решил под катом поместить две довольно большие цитаты из романа.
Текст довольно глубокомысленный и важен для сюжета романа. Ну, и, вообще, мне нравится.

«Зал, где стоял Камень и статуи его свиты, освещало всего несколько ламп на колоннах. Когда я поднимал глаза, колонны растворялись во мраке: огромная пустота над головой была почти черной, словно на меня спускалась грозовая туча. Камень Солнца был освещен лучше — и казался завернувшимся в черный плащ незнакомцем, сидящим на золотом возвышении.

Я хлопнул два раза в ладоши, и финикиец заиграл протяжную и приятную мелодию. Никто не смотрел на меня; мне не надо было думать о красоте лица и движений — и мой танец с первого шага превратился в обращенную к Камню беззвучную речь:
«Элагабал, с тобой говорю я, Антонин, называемый в народе так же Элагабалом по твоему великому имени. Я хочу сделать тебя главным богом Рима — но для этого нужно следовать народному обычаю. Люди примут тебя, если ты войдешь в божественную семью понятным им способом. Поэтому я хочу женить тебя на Палладе. Хочешь ли ты ее? Или желаешь другую богиню? Тогда назови…»
Несколько шагов я сделал во внутреннем молчании, а дальше мне в голову пришла мысль, сперва показавшаяся мне моей собственной. Но она разворачивалась не сама, а в такт моим движениям, и я с содроганием понял, что это ответ божества. Мне пришлось вытанцевать его весь перед тем как он сложился в моей голове полностью:
«Ты говоришь, что хочешь сделать меня главным богом, но кто ты, чтобы решать подобное? Ты для этого должен быть не высшим из людей, а высшим из богов…»
Теперь я знал, как говорит Солнечный бог — голосом привязанной к моему танцу мысли. Иногда — неузнанной мысли: я различил речь Элагабала лишь потому, что ждал ответа. А ведь и до этого дня мне многое приходило в голову во время танца. Но я не обращал внимания, стараясь правильно наклоняться и ступать.
Мне захотелось сесть на мрамор пола, опереться спиной о колонну и прийти в себя. Но я боялся прекратить танец — неизвестно было, заговорит ли божество снова.
И следовало, конечно, поддержать диалог.
Ответ в моей голове родился почти сразу — и разумение мое было глубже, чем обычно:
«Люди поклоняются в основном священным камням и статуям, — ответил я наполовину мыслью, наполовину движениями тела, — и назначить им нового бога означает лишь изменить порядок расставленных перед ними предметов…»
«Ты и сам поклоняешься Камню».
Мне почудилось, что я слышу беззвучный хохот. Я испугался. Я всегда отчего-то считал, что Камень Солнца меня любит. Зачем иначе он вознес бы меня на такую высоту? Но теперь я уже не был ни в чем уверен.
«Я поклоняюсь не Камню, — сказал я, — но тому, что за Камнем».
«А ты знаешь, что за ним?»
«Нет, — ответил я. — Мой смертный ум этого не видит. Я вижу дела Камня и полагаю, что за ним стоит нечто великое и прекрасное».
«Увидь же…»
Тогда это и произошло. Подтягивая правую стопу к левой, я еще не знал. Мои стопы соприкоснулись, и мой ум открылся. Когда моя правая нога опередила левую и заскользила вперед по мраморной плите, я знал уже все.
Но я не остановился. Я танцевал — и с каждым движением проникал в тайну глубже, словно бы спускаясь в один из тех каменных колодцев, которые, по рассказам
Ганниса, ведут к сердцам пирамид.
Тайна была простой и невероятной. Я даже не нашел бы слов, чтобы объяснить ее, если бы не техническое чудо, которое мне показали в Никомедии.
В тот день меня привели в небольшую темную комнату, где в стену была вмурована тонкая бронзовая пластина. В пластине было проделано крошечное — не больше чем от укола шилом — отверстие. Не знаю, как и почему, но на стене напротив него возникали картины — то розы, то драгоценные вазы, то золотые кубки… Мне объяснили, что никакого колдовства в этом нет: свет, проходя через крохотную дырочку, сам рисует то, что предложено ему за стеной в виде образа, только картинка выходит перевернутой.
Свет рисовал достовернейшую картину. Ганнис, который осматривал эту комнату вместе со мной, долго говорил о «Пещере» Платона: мы с ним изучали это сочинение год или два назад, но я, конечно, ничего не помнил. Главная мысль Ганниса была в том, что весь наш мир возникает примерно так же, как эта светящаяся картина напротив оставленной шилом дырочки.
Мне трудно было понять, о чем речь.
— Стена плоская, — сказал я. — На нее падает свет, и получается картина. Если весь наш мир такой же природы, то на какой основе он, спрашивается, возникает?
— На тебе самом, мой господин, — ответил Ганнис. — Считай себя подобием стены. И я тоже такая стена, и Макрин, и Меса, и последний раб. Но это, конечно, лишь сравнение — а все сравнения хромают. Не пытайся понять их буквально.
— Если я — такая стена, почему я не знаю этого сам?
— Разве ты знаешь себя, господин? Ты ведь ни разу не ездил в Дельфы.
Я догадался, что он намекает на древнюю дельфийскую надпись.
Он к тому времени уже перестал звать меня Варием и называл господином. Во всяком случае, при посторонних, а с нами были солдаты охраны.
— Хорошо, — сказал я, — этого я все равно не пойму. Но где тогда дырочка, откуда выходит свет? Какое хитроумное устройство создает волшебные разноцветные лучи, становящиеся тем, что нас окружает?
— Это действие бога, — ответил Ганнис. — Вернее, божественной машины, чью природу понять невозможно… Я, во всяком случае, не смог — а ты, господин, быть может, и сумеешь. Но меня в это время рядом с тобой уже не будет.
Я давно знал, что риторы, софисты и спорщики прячутся за словом «бог», когда у них иссякают аргументы — и решил, что Ганнис воспользовался этим приемом. Если непостижимость бога приводят в качестве аргумента, о чем остается говорить? С этого заявления почему-то никогда не начинают спор — им заканчивают.
В тот же вечер Ганнис прислал мне кастрата-чтеца с текстом «Пещеры», но я был пьян, вокруг меня вели хоровод веселые девушки, и до Платона не дошло.
Теперь же, в полутемном храме, мой ум открылся и я понял сказанное Ганнисом.
Камень Солнца и был божественной машиной, которая рисовала наш мир таинственным и неизъяснимым способом. Вернее, не всей машиной, а видимой ее частью.
Камень был подобием отверстия в стене темной комнаты. Через него проходили лучи, рисующие мир. Поэтому его и называли «Sol Invictus». Само же мироздание было картиной, возникающей в моем уме — и сколько существовало разных умов, столько появлялось таких картин. Смысл божественной игры был в том, что они соединялись друг с другом и сплетались в нечто нам неведомое.
Даже увидев, как божественная машина создает мир, я не мог внятно это выразить, хотя после откровения мое разумение усилилось и окрепло, и многие потом с завистью говорили, что я наколдовал себе мудрость так, как другие наколдовывают богатство.
Я попробую объяснить суть того, что я понял — но для этого мне понадобятся сравнения.
Вот есть ткацкий станок, или прялка, не помню, как правильно — где делают ткань. Если ткань с узорами, то они возникают на вертикальной раме постепенно, нитка за ниткой, при каждом ходе прялки, и смысл красной или синей нити не в ней самой, а в узоре, куда она войдет.
Мир наш похож на такую ткань, где мы — нити. В том смысле, что каждый человек, или зверь, или дух живет и сражается так, словно все дело в нем, но сами по себе существа бессмысленны. Есть только ткань, куда они вплетены как части — полотно пестрое, яркое и страшное, не видное и не внятное целиком никому, кроме бога. Для богов же это игра.
Так что такое моя жизнь и в чем мое назначение — и не только мое, но и любого человека?
Возьму простой пример. Вот я сижу вечером у окна. За ним слышно лошадиное ржание и голоса людей, и меня злят эти звуки, потому что они нарушают мой покой.
Мне кажется, что шум происходит в мире за окном, а я отвечаю ему своим раздражением. Но на деле и шум, и моя злоба есть одно целое — узор, который бог заставляет меня прожить как этот миг, чтобы оживить его. Он сделал меня для этой цели, как катушку с нитью, и нить эта есть моя душа, которая не моя, но бога — и лишь окрашена мною, как краской. Мною создается мир.
Бог прядет на своем станке так, будто есть я и есть ржущая лошадь — но нужно это для того, чтобы событие стало частью вселенской ткани, где конское ржание и шум голосов переплетены с моим раздражением. Мое переживание этого мира и есть то самое, что его порождает. Так же со своих позиций соучаствуют в создании космоса ржущая лошадь и шумящие под окном люди, и все эти нити соединяются через Камень подобно проходящим сквозь одну точку лучам.
Это был простой пример — а можно вспомнить битву под Антиохией, где я посылал солдат в бой, махая кинжалом как Александр. В таких сражениях сходятся легионы, страдают и умирают тысячи.
Пожар этого мига поддерживается огнями со множества направлений, и то, что считают человеческим зрением и слухом, есть на самом деле создающие мир лучи. Мы исторгаем эти лучи из себя, пока не израсходуем свою жизненную силу, выплетая узор настоящего. Если сравнить наш мир с моей шелковой робой, то мы черви, выделяющие из себя шелк — а мним себя вышитыми на робе картинами, которых и нет-то нигде, кроме как в нашей памяти.
Бог, придумавший эту жестокую игрушку — а игрушка эта и есть наш мир со всеми его кажущимися обитателями — подобен не слишком развитому ребенку.
Но рядом с этим юным и глупым богом есть другие, как бы его родители: мудрые и добрые, они исполнены сострадания ко всему сущему, даже к одушевленным нитям, затянутым в живую картину.
Боги не могут увидеть наш мир так, как видит его человек. Вернее, могут — но для этого им надо перестать быть богами и стать людьми, ибо мир, в который погружен человек, и заключен в человеке. А зачем богам человеческое? Если люди отворачиваются от создаваемого из них узора, они видят лишь одно: распад и разрушение своей смертной природы.
Богов не слишком-то интересует наш мир — как родителя не особо занимает непристойный рисунок, намалеванный сынишкой на заборе, или залитый уксусом муравейник. Конечно, боги добры — и способны проникать сострадательным взглядом даже в мельчайшие глубины. Но делают они это редко. И мне ли их упрекать?
О, я видел богов, воистину видел. Но мой язык немеет при попытке описать их.
Наше небо с луной и звездами есть картина, произведенная божественной машиной. Эта картина подобна зеркалу перед зрачком — чем острее и зорче человеческий взгляд, тем больше деталей и подробностей он увидит, но созерцать при этом будет лишь свое собственное зрительное усилие. Это своего рода насмешка над человеком. Но за видимым космосом есть космос невидимый, похожий на древнее море. И в нем огромными темными водоворотами таятся боги.
Здесь мои слова сделаются окончательно странными: в своей сути боги абсолютно неподвижны. Они подобны вихрю, но в центре этого вихря как бы есть недвижное око, и бог весь там, а вихрь бытия для него как мантия.
Вот он плывет, могучий и прекрасный, из одной вечности в другую — и остается на месте. Видит все и не знает ничего. Он подобен только себе, и просить его о чем-то бесполезно. Ему ведом лишь танец, и танец этот есть Вселенная. А в центре танца созерцающий его глаз, и этот глаз есть неподвижное ничто.
Этот глаз во всех богах один, потому что двух разных «ничто» быть не может. Но я видел множество водоворотов и вихрей. Они различны и противостоят друг другу как великие цари. Мне увиденного не вместить. Скажу о том, что я понял.
Боги знают про страдание одушевленных нитей, сплетающихся в их игрушку. Но оно их не тревожит. В картине, частью которой стали люди, нет ни одного настоящего действующего лица, ибо божественная душа, оживляющая ее, затянута в нее как бы обманом и магией лишь на краткий миг.
Но боги все равно дают человеку возможность изменить свой пылающий мир, доверив ему управление божественной машиной.
Сами боги управляют ею с помощью танца. Почему я называю это танцем? Потому что не могу подобрать другого слова.
Мы, танцуя, совершаем движения — теряем равновесие и находим его опять. Суть божественного танца похожа. Она в постоянной потере гармонии и соразмеренности — и новом ее обретении, в смене прекрасных сочетаний сущего еще более прекрасными. И танец этот, этот вихрь — одновременно музыка, и так боги пребывают вечно:
неизменное в центре, пламя перемен вокруг.
Мы же сделаны только из вихря изменений. Центрального небытия всех вещей и себя мы не постигаем, оттого наш мир для богов такая смешная игрушка.
Но из-за того, что наши танцы похожи, человек может управлять машиной, создающей все.
Такой человек — это soltator. Танцуя, он меняет человеческий мир. Он может многое совершить по своей собственной воле — например, сделать себя цезарем. Но главное, вселенское изменение случается, когда око небесной машины соединяется с ним в одно целое и постигает, как следует измениться всему — и следует ли всему быть дальше.
Дело в том, что божественные вещи отличны от наших — они одушевлены. Поэтому небесная машина сама есть божество, и участие других богов ей не нужно. Она и есть бог, прядущий на станке.
Еще я понял, что Юлий Бассиан не становился богом, даже танцуя. Он был могучий маг, но не soltator. Он мог управлять событиями мира, убивать цезарей и возвышать свою семью. Но он не захотел дать миру новое направление.
Быть может, это выйдет у меня.
Несколько танцев перед солдатами сделали меня императором. Но теперь потребуется куда большее. Бог машины заглянет в меня, постигнет мою душу — и сквозь нее увидит мир. А затем машина изменит мир так, как надлежит. Или, может быть, мир исчезнет. Я еще не решил.
Мне не надо заботиться о грядущем. Мне достаточно просто танцевать свой танец. Машина увидит и сделает все сама.
Мне хотят помешать. Я знаю про это — но мне не слишком-то страшно. Мне скорее смешно. Увидев богов, я стал мудрым, куда мудрее других людей. А став мудрым, я сделался еще и хитрым».

Саша Орлова выбрала жизнь. Но при этом она знала, что Наоми выбрала окончание мира.
Все-таки Саша Орлова дочь мажора, и сама мажор. Она наблюдает жизнь с высоты своего благоприятного высокого положения. Наоми же говорит Саше, когда у них возникает полемика о судьбе мира: «Я кубинская шлюха». И это ведь действительно так. Саша знакомится с Наоми на Кубе, потрясенная ее красотой и сходством с Элагабалом, когда та прогуливается со своим сутенером-старухой в поисках клиента.
В их беседе незадолго до рокового дня чувствуется, что Наоми говорит с большим убеждением, пониманием, она полна решимости, а Саша задает скептические вопросы, иронизирует. После смерти Наоми это умонастроение и определило ее выбор. Все правильно.

Не могу удержаться, чтобы не дать еще одну цитату, дополнительно, хотя и отчасти только проясняющую смысл романа:

«— Помнишь, я рассказывала — когда Вария (настоящее имя императора Элагабала) убили, две статуи вокруг Камня ожили. Это и были эоны. Не они сами, а их взгляды. Просто присутствие. Мир должен был тогда кончиться. Но не кончился.

— Почему?
— Перед Камнем начала молиться эта девушка с горбатым носом. Жена Вария. Она думала, что молится двум перекладинам, но на нее в это время смотрели эоны, и Камень ждал танца. А она была христианка и молилась о том, чтобы настало тысячелетнее царствие Христа. И оно ведь правда настало… Почти на тысячу лет.
С четвертого века — аж до Возрождения. Все это темное средневековье. Я специально в Вики проверяла. Вряд ли просто совпадение, как ты считаешь?
Я только хлопала глазами. Сказать мне было нечего.
— И еще, — продолжала Наоми, — я поняла, что мы ничем не отличаемся от эонов.
— Ага.
— Причем не только мы, но даже кошки и рыбы.
— Рыбы?
— Я понимаю, звучит странно… Но это как… Вот представь, что на разных машинах стоит один и тот же атомный мотор. Сам по себе он бесконечной силы. Но на каждой машине установлен свой ограничитель мощности. У некоторых машин мощность совсем низкая, и это дешевые малолитражки. А у других ограничителя нет, и это гоночные суперкары. Люди, звери и эоны сделаны из одного и того же, понимаешь? Вернее, мы ни из чего не сделаны, а все сделано из нас. Просто у людей такая роль. И если ты правильно все понимаешь, тебя ничего не печалит. Наоборот, весело…
— Прямо обхохочешься. А ты уверена, что Элагабал хотел все закончить?
Она кивнула.
— Почему? У него же все было хорошо. Император Рима. Неужели ему не нравилось?
— Нравилось, — ответила Наоми. — Но он видел, что будет потом. Когда Мировая душа освободится. Когда она разъединится с материей и мир кончится.
— Ты уверена, что мир может кончиться?
— Да. Элагабал почти это сделал. Ему не хватило нескольких шагов.
— И ты тоже знаешь, как это сделать?
Она улыбнулась. Но мне почему-то не понравилось выражение ее лица.
— И что тогда будет?
— Ты сама знаешь, — ответила Наоми. — Высвободится мировая душа.
— Я знаю, — сказала я, — но не понимаю. Тебе понятно, что это значит?
Наоми кивнула.
— Что при этом произойдет?
— Ничего, — ответила она. — Ничего такого, о чем можно рассказать. Чтобы что-то происходило, эонам как раз и нужна материя. Все происходит именно с ней. С душой ничего произойти не может. Если душа высвободится, цирк закроется. Вот как тело умирает без души — умрет и вся Вселенная. Материю никто не будет видеть и чувствовать.
Поэтому ее больше не будет, понимаешь?
— А что случится с Мировой душой? Ты тоже видела?
— Видела, — сказала она. — Это ни на что не похоже. Из того, что я знаю. И Элагабал тоже ни с чем не мог сравнить. Не мог даже никому объяснить.
— А ты можешь это описать? Там темно? Светло?
Наоми засмеялась.
— Нет. Там не темно. Там вообще нет никакого «там». Знаешь, я провела пять дней в интернете, пытаясь найти хоть какое-то описание. И только на реддите в одном обсуждении мелькнуло что-то близкое. Не то чтобы это давало представление. Но здесь хотя бы ни одно слово не врет…
Она вынула телефон, потыкала в экран и прочла:
— «Бесформенное совершенство по ту сторону всякого опыта». Вот. Не знаю, про что это, но похоже. И оно не темное. Это я уже от себя. В смысле, не чернота, где ничего нет».

Tags: пелевин непобедимое солнце элагабал ессе
Subscribe

  • Эссе об одном стихотворении

    В романе Дмитрия Быкова «Остромов, или Ученик чародея. Пособие по левитации» есть стихи, приписанные им покойной матери главного героя…

  • Почему я против борьбы с наркотиками

    Оригинал взят у arkanoid в Почему я против борьбы с наркотиками Что-то у меня в ленте много Ройзмана, разбавлю. Originally posted by…

  • Решил новости посмотреть.

    Решил принять порцию шизофрении ― посмотрел новости. Так. ООН сообщило, что в Россию бегут украинцы. Неофициально 500000, а зарегистрировано 100000.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 41 comments

  • Эссе об одном стихотворении

    В романе Дмитрия Быкова «Остромов, или Ученик чародея. Пособие по левитации» есть стихи, приписанные им покойной матери главного героя…

  • Почему я против борьбы с наркотиками

    Оригинал взят у arkanoid в Почему я против борьбы с наркотиками Что-то у меня в ленте много Ройзмана, разбавлю. Originally posted by…

  • Решил новости посмотреть.

    Решил принять порцию шизофрении ― посмотрел новости. Так. ООН сообщило, что в Россию бегут украинцы. Неофициально 500000, а зарегистрировано 100000.…